May 27th, 2009

Перечитайте Лескова - не пожалеете.


Осенью прошлого года я купила в «Старой книге» одиннадцатитомник Лескова 1957 года издания – это было знаменательное событие. Я вступила в период Лескова в моей жизни, сладкий, спокойный, осмысленный, поэтический. Читаю его, живу и мыслю в нём, добавляю новые внутренние связи, украшаю себя изнутри естественным и органичным мне узором.

Конечно, я его и раньше читала, но весьма ограниченно.  «Очарованный странник», «Левша», «Павлин» - вот такие вещи. Какая прелесть и стройность этот «Очарованный странник» - как протяжная песня в чистом поле, отдых душе и утишитель суетности. Медлительная  бледная прелесть русского узора…

Лесков недооценён и при жизни, и по смерти. Это русская народная национальная литература, это прекрасный русский крестьянский язык, такой, какой я слыхала у своей прабабушки и бабушек – обдуманный, архитектурно выстраиваемый в обыденной речи до поэтичности заговора. Изумительный писатель: от повести к повести изменяется его личный взгляд на вещи, меняются предпочтения, меняется политика, нет шаблона и стереотипа на все произведения. Тут он любит, тут ненавидит, тут осуждает, а тут превозносит – одни и те же вещи. Живой человек, живой язык, живая мысль, постоянное стремление не плыть по течению, иметь своё суждение без оглядки на мнения литературного сообщества, не ради достижения, но ради самого движения жизни-реки. При жизни Лесков так и не примкнул ни к одному литературно-политическому кружку, был нелюбим собратьями по перу – и иначе быть не могло.

Если и искать, кому бы присвоить звание «зеркала русских революций»,  то, однозначно, Лескову. Из сегодняшнего дня видна правота и зоркость писателя, а особенно изумляет, что и сегодняшние ЖЖ-шные перепалки совершенно не отличаются от перепалок в передовом обществе 19 века. Такой вот писатель-фотограф.

Сколько новых слов я вычитала, не слышанных раньше, сколько обычаев, не отраженных в искусстве и забывшихся, сколько способов существования в дореволюционной России, просто пиршество какое-то. И какие неожиданные мысли, темы, пейзажи.

Вот поразил меня рассказ «Бесстыдник». Тема такая: период после крымской войны, черноморский офицер, человек честный – благородный, бессеребренник и патриот, возмущается бесстыдным воровством провиантщиков, из-за которых солдаты мёрли с голоду и перевязывали раны соломой. Один из таких провиантщиков «совершеннейшая свинья в ермолке», ворьё отменное, сёмгу кушая тихо все эти тирады выслушал и спокойно отвечал в таком духе: «Про меня-то вы это говорите, так я не обижаюсь, потому что помню отцовское дворянское наставление ничего неприятного на свой счёт никогда не принимать. Но я очень возмущён вашим отношением к русскому народу, а мне за своих соотечественников очень стало обидно, напрасно вы этак русских унижаете.

Офицер обалдело: «Как?  Я унижаю??»

А провиантщик продолжает: разумеется, унижаете, потому что вы делите русских на две половины: одни всё честные люди и герои, а другие всё воры и мошенники. Так целую половину нации нельзя обижать, потому что мы все от одного ребра и одним миром мазаны. Русские люди все без исключения ко всяким добродетелям способны. «Все люди русские и все на долю свою имеем от своей богатой натуры на всё сообразную способность. Мы, русские, как кошки: куда нас ни брось – везде мордой в грязь не ударимся, а прямо на лапки станем; где что уместно, так себя там и покажем: умирать – так умирать, а красть – так красть. Вас поставили к тому, чтобы сражаться, и вы это исполняли в лучшем виде – вы сражались и умирали героями и на всю Европу отличились; а мы были при таком деле, где можно было красть, и мы тоже отличились и так крали, что даже далеко известны. А если бы вышло, например, такое повеление, чтобы всех нас переставить одного на место другого, нас, например, в траншеи, а вас к поставкам, то мы бы, воры, сражались и умирали, а вы бы…крали…»

Офицер:  какой вы скотина!

Провиантщик: «Если вы все эти несообразности высказали только по своей неопытности, так бог вам это простит, но впредь этак с людьми своей нации не поступайте; зачем одних хвалить, а других порочить; мы положительно все на всё способны и, господь благословит, вы ещё не умрёте прежде, чем сами в этом убедитесь.»

И автор рассказа находит, что бесстыжий вор-то был, пожалуй, и прав.

«Любить – так любить, стрелять – так стрелять».

Про проституток


Что-то у меня странное чувство, будто меня специально тормозят пассажиры, которым срочно нужна проститутка. Или все мужчины с этим выходят на обочину? Или, видя меня за рулём, именно такие мысли приходят пассажирам в голову? Может, и так, потому что они всегда вежливо и корректно интересуются, а не хочу ли я дополнительно заработать, ну, чтоб деньги мимо не прошли. Но я знаю, как себя при этом вести: так же предельно вежливо и корректно объясняю, что не по этой части работаю, а только вожу. Ну, и мы едем девочек искать, благо их везде полным-полно, а именно вдоль гаражей. С одной стороны мне как-то неприятно участвовать в торговле живым товаром, а с другой стороны, что ж девчонкам и не помочь с клиентом. Некоторые девчонки мне знакомы шапочно, что ж не подкинуть халтурку, если я вижу, что она уже замёрзла там на газоне. Я заметила, что по внешности мужики девчонок не сортируют, берут любую, но торгуются отчаянно.  Вот одна такая курица, жизнью обиженная, стоит, молоденькая, тощая, веснушчатая, половины зубов нет, волосы в хвостик собраны, одета в обноски какие-то – замёрзшая неимоверно, губы синие, лицо пятнами, руки красные. Торможу, пассажир мой, ищущий продажной любви,  стекло опускает, лицо у него цинично-безразличное:

- Сколько?

Девчонка наклоняется.  Старается улыбаться, но зубов-то нет и губы от холода онемели:

 - Ну, четыреста – смотря, что и как.

Пара минут политического молчания, потом мужик возмущается:

- Да с такими расценками ты тут так насмерть и замёрзнешь! Хы! Не умеешь работать – не берись. Четыреста!  Совсем обалдела.  Двести  красная тебе цена!  – мужик не смотрит в сторону торгуемой, выражение лица у него самоуверенное, а голос твёрд.

Девчонка дёрнулась лицом, хмыкнула и не снимая замёрзшей улыбки покорно согласилась:

- Ну, двести…

- Только машина это, видишь, не моя, поэтому всё у тебя, где будем? – мужик очень уважительно кивает в мою сторону и выглядит барином.

Девчонка, как в неореалистическом итальянском кино, подтирает текущий нос пальцем:

- Тогда в гаражах, но не этих, а за поворотом, там у меня договор со сторожем, – она так и стоит головой в окно, согнувшись.

Мужик обращается ко мне:

- Знаете те гаражи?

Да конечно, знаю, нет проблем. Когда ставлю там машину, всегда с ужасом оглядываюсь в сторожке на выделенный угол с  топчаном .

Покупатель кивает девчонке, мол, садись, та садится, коленки  руками обняла, греется. А мужик просит меня по дороге заехать куда-нибудь пива купить. Хорошо, заезжаем. Пока он, такой весь важный и властный, покупает пиво, рассматриваю купленное чудо. Чудо так сидит, что не знай я о её присутствии – не догадалась бы. Не потому, что молчит, а потому, что она всеми мыслями где-то не здесь. До такой степени, что, может, её и нигде нет. Я сочувственно говорю, что вот ведь гад какой, торгуется за чужую точку, аж двести рублей, а сам пива дорогого на 180 рублей купил, скотина. Девчонка безлично как-то улыбается и без тени осуждения протягивает:

- Мужчи-ины, они, да …

 

Я довожу парочку до нужного гаража, ждать отказываюсь, уезжаю. Протираю ручки дезинфицирующей салфеткой. Мне за подвоз и компанию мужик отвалил прилично. Девчонке повезло меньше.

Я еду, и душе моей корыстной и грязной больно. Проститутка–то никакая, соплюха погибшая, конченая, просто мясо. Жалкое, несчастное существо, для которого уже и унижения-то никакого нет, потому что ниже некуда и смерть её не за горами. На неё смотреть больно, просто хочется еды дать и водки. А мужик такой приличный, вполне состоятельный, одет хорошо и пиво употребляет дорогое. Зачем она ему? Как такое несчастное существо можно употребить? Для чего?  Какой с этого кайф? Это садизм и почти маленькое убийство. Ведь ему будет потом гадко.  Как мне сейчас. Или не будет?

И ещё я думаю: вот девчонке двести рублей красная цена в вонючем гараже. А ежели я мужика снимать пойду, то если хата, жрачка, выпивка и виагра за мой счёт, то в лучшем случае, по дружбе, с меня возьмут тысячу рублей.  Где, я спрашиваю, справедливость?