June 24th, 2009

Достоевский

В юном возрасте, как и все приличные девушки, я вдохновенно любила Достоевского, завороженная его особой пунктуацией, и так явно ощутимой, но трудно формулируемой сверх - идеей. Зачитывалась до потери связных мыслей, уносилась в иной мир особого восприятия жизни. Мир этот рябил серой невской волной между серыми же невскими каменными берегами, прилипал к мозгам, как мелкая холодная морось, душил, как старый двор-колодец. Где-то выходом из безнадёжности брезжило мутное небо, но лестницы к нему обветшали и провалились. В мелкой луже, отражающей это недоступное небо, плавал окурок.
Возникало ощущение особой, бесплотно-юродивой духовности, безнадёжного отчаяния, дискретного времени и рваной реальности.
Пора юности прошла, и в трудах и заботах взрослой жизни не было времени перечитать любимого классика.
Тем временем жизнь подарила мне верного, преданного, надёжного и любящего друга, уже 14 лет мы живём рядом и помогаем друг другу выживать. У друга моего крайне тяжелая форма эпилепсии. В периоды между редкими ремиссиями приступы случаются каждый день, редко, когда только раз в неделю. Ну, кто сталкивался с этим кошмаром, тому объяснять не надо, а кто не сталкивался – никогда не поймёт до конца. Он не может читать, ходить в театр, ездить в отпуск. Но ум его остёр и математически отлажен, хотя память стирается после наиболее тяжелых приступов, что вынудило его создать надёжную систему напоминаний. И поскольку он никогда не бывает уверен в своей памяти, то и разговор он ведёт в осторожной манере, постепенно как бы расширяя круг сказанного. Жизнь и сознание его ограничены несколькими годами, которые он помнит более чётко, остальные годы помнит деталями, картинками, опосредованно, поэтому всегда просит рассказывать, что было в прошлом, хотя и стыдится этого. Он работает в банке на технической должности уже много лет, старается жить, похожим на здоровых людей. Но это лишь видимость – он живёт в другой реальности. Я же к нему очень привыкла, легко смирившись с болезненной несхожестью друга и научившись ориентироваться в его болезненных состояниях и вызываемых ими поступках.
Подстёгнутая новой экранизацией «Братьев Карамазовых» я собралась-таки перечитать первоисточник.
О, ужас, ужас…
А книга-то написана очень больным человеком. Отпечаток эпилепсии в книге так же ясен, как отпечаток ладони, вымазанной оранжевой краской, на лобовом стекле автомобиля.
Мне было неприятно читать некогда обожаемый текст, я была шокирована, даже как-то униженной себя почувствовала.Примерно так же, как больной, долго мучающийся болями в животе и уверенный, что у него неизлечимая болезнь и до смерти пара часов, когда циничный доктор ему сообщает: «Батенька, да у вас метеоризм!»