June 22nd, 2011

Война

Когда я была девчонкой, то очень любила фильмы о войне. Они казались мне настоящими, оживляли чувственную связь с давно умершей родней и, казалось, соединяли меня с ними в воображении. Я чувствовала прилив отваги. И всегда радостно звала бабулю посмотреть кино вместе со мной, а она отказывалась, что было мне непонятно и даже обидно: «Ну, бабуль, там же про твою молодость, там старые любимые актёры, там всё, что ты знаешь, но чего сейчас уже нет!» А бабуля, плача, мне объясняла: «Понимаешь ли ты, что мне очень больно смотреть фильмы о войне? Не могу я, сил у меня нет на это, это же так всё тяжело прожито, так тяжело...» - и прижимала сжатые кулаки к груди.

Я не очень её понимала. Но вот после того, как пережила какие-то потери, немного повзрослела, а может, включилась и генетическая память – я тоже не могу смотреть фильмы о войне. Больше того – я даже думать о них не могу, мне так больно, будто в душе железная крупная тёрка двигается.

А отвоевавший 6 лет (с самой финской) и дошедший до Берлина дед Василий вообще о войне никогда не говорил, ни слова. Только в общем разговоре вставлял реплику, или одёргивал кого-то, или поправлял – и не больше. Рассказывал что-то только жене. И до самого 1964 года ему снились кошмары, и он кричал во сне от ужаса. И говорил, что были такие часы на войне, когда человек червем ввинчивался в землю, желая уйти в неё насквозь, и каждая секунда казалась невыносимым столетием. Примерно так христиане описывают ад.

Потому что всё же война – это отдельная жизнь за закрытыми дверями памяти. Неприменима, несливаема с мирной жизнью, в другом измерении проходит. Иная жизнь, о которой никак невозможно судить, в ней не пожив.

Чем неискушеннее душа, тем легче ей думается о войне, свысока, пренебрежительно, или наоборот, с героической восторженностью. А это, скорее всего, такая очень тяжкая, горькая и жестокая работа в аду, которой нельзя избежать.